Писарев Д.И. / Критика
Дмитрий Иванович Писарев.
Критика
Московские мыслители
Женские типы в романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова
"Сборник стихотворений иностранных поэтов"
Русский Дон-Кихот
Дворянское гнездо
Поэты всех времен и народов
Три смерти
Идеализм Платона
Схоластика XIX века
Народные книжки
Стоячая вода
Писемский, Тургенев и Гончаров
Роман И. А. Гончарова Обломов
Дмитрий Иванович Писарев.
Московские мыслители
Сочинения в четырех томах. Том 1. Статьи и рецензии 1859-1862
М., Государственное издательство художественной литературы, 1955
OCR Бычков М.Н.
(Критический отдел "Русского вестника" за 1861 год)
I
Гейне в одном из своих посмертных стихотворений говорит, что мир
представляется молодою красавицею или брокенскою ведьмою, смотря по тому,
через какие очки на него взглянуть - через выпуклые или через вогнутые. Если
верить на слово поэту, если предположить, что можно надевать себе на нос
разные очки и вместе с тем менять взгляды на жизнь и на ее явления, то мы
принуждены будем сознаться в том, что наше зрение радикально испорчено
вогнутыми очками; чуть только мы попробуем заменить их другими или просто
снять их долой, перед нашими глазами расстелется такой густой туман, который
помешает нам распознавать контуры самых близких к нам предметов. Наше зрение
слишком слабо для того, чтобы охватить все мироздание, но те крошечные
уголки, которые нам доступны, кажутся нам такими неизящными шероховатостями
и такими глубокими морщинами, которые гораздо легче себе представить на
старой физиономии брокенской ведьмы, чем на свежем, прелестном лице молодой
красавицы. Мы любим природу, но ее нет у нас под руками; ведь не в
Петербурге же любоваться природою; не заниматься же, из любви к природе,
метеорологическими наблюдениями над сырою и холодною погодою, не изучать же
различные видоизменения гранита и не умиляться же над различными оттенками
петербургского тумана. Поневоле придется, при всем пристрастии к безгрешной
растительной природе, обратить все свое внимание на грешного человека,
который здесь, как и везде, или сам страдает, или выезжает на страданиях
другого. Как посмотришь на людские отношения, как послушаешь разнородных
суждений, словесных, рукописных и печатных, как вглядишься в то впечатление,
которое производят эти суждения, то мысль о выпуклых очках и о красавице
отлетит на неизмеримо далекое расстояние. Уродливые черты брокенской ведьмы
явятся перед глазами с такою ужасающею яркостью и отчетливостью, что иному
юному наблюдателю сделается не на шутку страшно; он быстро проведет руною по
глазам, в надежде сорвать проклятые очки и разогнать ненавистную
галлюцинацию; но галлюцинация останется ярка попрежнему, и юный наблюдатель
заметит не без волнения, что вогнутые очки срослись с его глазами и что ему
придется зажмуриться, чтобы не видать тех образов, которые пугают его
воображение. Иные, боясь за свои впечатлительные нервы, действительно
зажмуриваются и постепенно возвращаются к тому вожделенному состоянию
спокойствия, которое было нарушено неосторожным прикосновением к вогнутым
очкам; другие, более крепкие и в то же время более увлекающиеся, продолжают
смотреть, всматриваться, громко сообщают другим отчет о том, что видят, и не
обращают внимания на то, что их речи встречают к себе равнодушие и насмешки
в слушателях, что изображаемые ими картины принимаются за галлюцинации, за
бредни расстроенного мозга; они продолжают говорить, воодушевляясь сильнее и
сильнее; их воодушевление постепенно переходит в их слушателей; их речи
начинают возбуждать к себе сочувствие; они волнуют и тревожат, они шевелят
лучшие чувства, вызывают наружу лучшие стремления; вокруг говорящего
группируется толпа людей, готовых переработывать жизнь и умеющих взяться за
дело; но между тем сам говорящий изнурен колоссальным, продолжительным
напряжением энергии; его измучили уродливые образы, на которых он долго
сосредоточивал свое внимание; его истомила та борьба, которую ему пришлось
выдержать с недоверием и недоброжелательством слушателей; его голос дрожит в
обрывается в ту самую минуту, когда все окружающие прислушиваются к нему с
любовью и с упованием; герой валится в могилу.
Такова общая биографическая история отрицательного направления в нашей
литературе; {1} недаром большая часть писателей, изображавших темную сторону
жизни, находили свой труд тяжелым и лично для себя неблагодарным; недаром
Гоголь проводит параллель между двумя писателями; ту же параллель повторяет
Некрасов, {2} конечно не из подражания Гоголю, а именно потому, что такого
рода параллель естественно напрашивается в сознание и в чувство отрицателя.
Тяжела, утомительна, убийственна задача отрицательного писателя; но для него
нет выбора; ведь не может же он помириться с теми явлениями, которые
возбуждают в нем глубокое физиологическое отвращение; нельзя же ему ни себя
переделать под лад окружающей жизни, ни эту жизнь пересоздать так, чтобы она
ему нравилась и возбуждала его сочувствие. Стало быть, приходится или
молчать, или говорить горячо, желчно, порою насмешливо, волнуя и терзая
других и самого себя. Неизбежность отрицательного направления начала
понимать наша публика. Что само по себе это отрицательное направление
представляет патологическое явление, в этом я нисколько не сомневаюсь;
доказывать его нормальность и законность quand meme {Во что бы то ни стало
(франц.). - Ред.} значило бы доказывать вместе с тем нормальность и
законность тех условий жизни, которые вызывают против себя сдержанную
оппозицию и глухой протест. Те журналисты, которые подвергают серьезной
критике существующие идеи, те писатели, которые выводят в своих эпических и
драматических произведениях грязь жизни без выкупающих сторон, без
утешительных прикрас, нисколько не думают дописаться до бессмертия. Что
подумают о них потомки, скажут ли они им спасибо, раскупят ли они нарасхват
какое-нибудь пятнадцатое издание их сочинений, все это, право, такие
вопросы, которые нисколько не занимают честного писателя, честно выражающего
свое неудовольствие против разных современных неудобств и странностей. Когда
у такого писателя является потребность развить несколько мыслей по поводу
того или другого явления, тогда он берется за перо только с одним желанием:
чтобы те люди, которым попадется в руки его книга или статья, поняли, какие
обстоятельства отразились в процессе его мышления и наложили свою печать на
его литературное или критическое произведение. Надо только, чтобы между
публикою и писателем существовало такого рода взаимное понимание, по
которому бы публика видела и понимала связь между видимыми следствиями и
необнаруженными причинами. Писателю надо желать, чтобы его произведение
только будило в читателе деятельность мозга, только наталкивало его на
известный ряд идей, и чтобы читатель, следуя этому импульсу, сам выводил бы
для себя крайние заключения из набросанных эскизов. Такого рода читатели,
договаривающие для самих себя то, что недосказано и недописано, начинают
формироваться мало-помалу; дайте нашим писателям такую публику, которая бы
понимала каждое их слово, и тогда, поверьте, они с величайшим удовольствием
согласятся на то, чтобы их внуки забыли о их существовании или назвали их
кислыми, бестолковыми ипохондриками. Работать для будущих поколений,
конечно, очень возвышенно; но думать о лавровых венках и об историческом
бессмертии, когда надо перебиваться со дня на день, отстаивая от
разрушительного или опошляющего действия жизни то себя, то другого, то
мужчину, то женщину, - это, воля ваша, как-то смешно и приторно; это
напоминает Манилова, мечтающего о том, как он соорудит каменный мост, а на
мосту построит каменные лавки.
|
|